- Сообщения
- 5
- Реакции
- 0
- Баллы
- 2
- Награды
- 1
«Одиссея» Кристофера Нолана — один из тех фильмов, которые ещё до выхода вызывают вопрос не «будет ли он хорошим?», а «зачем вообще это было делать именно так?». У режиссёра есть всё необходимое для большого мифологического эпоса: огромный бюджет, звёздный актёрский состав, настоящие съёмки вместо бесконечной компьютерной графики и одна из величайших историй человечества в качестве основы. Но чем больше становится известно о фильме, тем заметнее: Нолан не собирается просто переносить Гомера на экран. Он собирается переделать «Одиссею» под себя.
И именно это делает будущий фильм таким странным. Потому что «Одиссея» — не роман, который необходимо адаптировать для современного зрителя. Это уже законченная мифологическая конструкция, пережившая почти три тысячи лет. В ней есть путешествие, чудовища, боги, колдовство, пророчества, подземный мир, любовь, предательство и возвращение домой. Всё это прекрасно работает именно потому, что существует внутри особой логики древнего эпоса. Когда режиссёр начинает вынимать из этой конструкции отдельные элементы и заменять их собственными, возникает закономерный вопрос: что именно он хочет рассказать вместо Гомера?
По имеющейся информации, Нолан действительно довольно сильно меняет исходный материал. Фильм сокращает или переосмысливает некоторые знаменитые эпизоды, меняет роль сверхъестественного, иначе трактует отношения Одиссея и Пенелопы и предлагает другой взгляд на финал. Боги при этом не будут присутствовать в истории в том виде, в каком они существуют у Гомера: режиссёр предпочитает более физическое и реалистичное изображение происходящего. (theguardian.com)
И вот здесь начинается самое интересное. Нолан, похоже, хочет сделать из мифа психологическую драму о последствиях войны.
У Гомера Одиссей тоже далеко не безупречный герой. Он хитёр, жесток, тщеславен и способен принимать решения, которые потом оборачиваются для него катастрофой. Но главный смысл его путешествия всё-таки заключается не в том, чтобы разобраться в собственной психике. Он хочет домой. Это очень простая и одновременно фундаментальная идея: человек после долгой войны пытается вернуться к своей семье, своему имени, своему царству и своей прежней жизни.
Причём возвращение оказывается почти невозможным. Одиссей физически движется к Итаке, но одновременно всё дальше отдаляется от той жизни, которую оставил. Он теряет людей, сталкивается с богами, чудовищами и собственными ошибками. Поэтому «Одиссея» — это не просто приключенческий роман о путешествиях. Это история о том, что происходит с человеком, когда война закончилась, а его путь домой всё никак не заканчивается.
И здесь Нолан находит тему, которая ему невероятно близка.
В его фильмах прошлое почти никогда не остаётся прошлым. Оно преследует персонажей, разрушает их настоящее, заставляет их принимать решения и постоянно возвращается в повествование. «Мементо» строится на невозможности нормально вспомнить прошлое, «Начало» — на невозможности отпустить его, «Интерстеллар» превращает время и память в основу человеческой трагедии, «Оппенгеймер» делает историческое событие психологической драмой одного человека.
Поэтому неудивительно, что Нолан увидел в Одиссее прежде всего не сказание о богах и чудовищах, а историю человека, которого прошлое не отпускает.
Но здесь возникает первая проблема.
Гомер не писал реалистическую психологическую драму.
Для древнего грека Посейдон был не метафорой травмы Одиссея. Он был Посейдоном. Афина не являлась просто голосом внутренней интуиции героя. Она была богиней, которая действительно вмешивалась в судьбу людей. Циклоп был не символом страха перед неизвестным. Он был циклопом.
Современному зрителю такая логика может показаться наивной, но именно на ней и построен миф. Древний мир «Одиссеи» не разделяет реальность на нашу современную категорию «настоящее» и категорию «сверхъестественное». Бог может вмешаться в человеческую жизнь так же естественно, как может начаться буря.
И когда режиссёр убирает значительную часть этой логики, он меняет не отдельные детали, а саму природу истории.
Представьте «Гамлета», в котором призрак отца оказывается галлюцинацией. Сюжет ещё можно рассказать. Некоторые сцены даже будут работать. Но это уже совершенно другой «Гамлет», потому что неопределённость между миром живых и мёртвых была частью оригинального произведения.
С «Одиссеей» происходит нечто похожее. Если боги становятся менее реальными, чудеса получают рациональное объяснение, а мифологическая судьба превращается в психологическую травму, перед нами оказывается уже не столько древний эпос, сколько современная интерпретация древнего эпоса.
И в этом нет ничего плохого само по себе.
Проблема начинается тогда, когда возникает ощущение, что режиссёр слишком сильно хочет сделать Гомера похожим на себя.
Это вообще характерная особенность больших авторских экранизаций. Режиссёр редко способен полностью исчезнуть за произведением. Он выбирает то, что его волнует, выкидывает то, что ему кажется лишним, меняет акценты и постепенно начинает разговаривать с первоисточником на собственном языке.
Нолан делает именно это.
Его интересует время. Его интересует память. Его интересует вина. Его интересует человек, который пытается исправить последствия собственного прошлого. Его интересует столкновение личности с огромными историческими силами. И неудивительно, что именно эти темы начинают становиться особенно заметными в его «Одиссее».
Получается любопытная ситуация: Нолан не столько экранизирует Гомера, сколько спорит с ним.
Гомер говорит: человек должен вернуться домой.
Нолан спрашивает: а может ли человек после войны вообще вернуться прежним?
Гомер показывает богов, которые вмешиваются в судьбу людей.
Нолан спрашивает: что, если за этими богами мы увидим человеческие страхи, желания и последствия собственных решений?
Гомер рассказывает миф.
Нолан пытается найти в мифе психологическую реальность.
И именно поэтому некоторые изменения могут оказаться оправданными. Кино не обязано быть иллюстрацией к школьному учебнику. Если бы Нолан просто снял буквально все приключения Одиссея, перенёс их на экран и сделал максимально красивыми, мы получили бы огромный дорогой фильм, но не обязательно произведение самого Нолана.
Вопрос в другом: сколько можно изменить, прежде чем адаптация перестаёт быть разговором с оригиналом и превращается в самостоятельное произведение по его мотивам?
Это особенно важно потому, что «Одиссея» уже не нуждается в том, чтобы её спасали. Она пережила тысячелетия именно потому, что её структура невероятно прочна. В отличие от многих современных франшиз, которым приходится постоянно придумывать новые ставки, у Гомера всё предельно понятно: герой хочет домой, дома его ждёт жена, его сын пытается сохранить царство, а множество препятствий не дают ему вернуться.
В этом есть удивительная простота.
И возможно, именно эту простоту Нолан и считает недостаточной для современного блокбастера.
Потому что современный зритель привык к сложным сюжетам, нелинейному повествованию, неожиданным поворотам и психологической мотивации. Нолан особенно хорошо умеет работать именно с этим. Поэтому вполне логично, что он захотел превратить древний эпос в масштабный кинематографический триллер.
Но есть риск.
Можно настолько усложнить миф, что потеряешь его магию.
«Одиссея» прекрасна не потому, что у неё сложная интрига. Она прекрасна потому, что в ней есть ощущение невероятно большого мира, где человек может встретить богов, чудовищ, мёртвых и колдунью, а после всего этого всё равно продолжить идти домой.
Возможно, Нолану стоило не объяснять этот мир, а просто позволить ему существовать.
В этом смысле его решение отказаться от буквального изображения многих богов особенно показательно. Режиссёр хочет сделать Средиземноморье физическим, осязаемым, историческим, почти документальным. Но чем реалистичнее становится мир, тем труднее сохранить ощущение мифа.
И это главный парадокс будущей «Одиссеи».
Чем сильнее Нолан пытается сделать Гомера современным, тем больше он рискует потерять то, что делает Гомера Гомером.
При этом было бы несправедливо обвинять его в самом факте изменений. «Одиссея» никогда не существовала в единственной окончательной форме. Античные мифы пересказывались столетиями, менялись, дополнялись и переосмысливались. Вергилий, Данте, Джойс и множество других авторов использовали гомеровские мотивы совершенно по-разному. Даже современная идея того, каким должен быть «канонический» Одиссей, во многом является результатом позднейшей культурной традиции. (ft.com)
Поэтому Нолан имеет полное право снять свою «Одиссею».
Просто тогда нужно честно понимать, что это будет не экранизация Гомера в привычном смысле. Это будет Нолан, который разговаривает с Гомером через две с половиной тысячи лет.
И, возможно, именно поэтому фильм окажется интереснее точной экранизации. Если Нолан действительно сможет соединить собственную тему — память, вину, войну и возвращение — с гомеровской мифологией, получится не пересказ, а новое произведение, которое позволит взглянуть на старую историю иначе.
Но если психологическая драма окончательно вытеснит миф, а реализм — чудо, возникнет странная ситуация: мы получим великолепно снятый фильм о человеке, который путешествует по Древней Греции и пытается вернуться домой.
И тогда останется только один вопрос.
Зачем для этого был нужен Гомер?
Потому что настоящая сила «Одиссеи» как раз в том, что она не пытается быть современной. Она настолько древняя, что говорит с человеком напрямую, минуя почти три тысячи лет культурных изменений. И, возможно, лучший способ снять «Одиссею» сегодня — не заставлять Гомера говорить языком XXI века, а дать современному зрителю хотя бы на несколько часов поверить в мир, где Посейдон действительно может увидеть твой корабль.
Вот тогда это будет не просто фильм Кристофера Нолана.
Это будет путешествие Одиссея.
И именно это делает будущий фильм таким странным. Потому что «Одиссея» — не роман, который необходимо адаптировать для современного зрителя. Это уже законченная мифологическая конструкция, пережившая почти три тысячи лет. В ней есть путешествие, чудовища, боги, колдовство, пророчества, подземный мир, любовь, предательство и возвращение домой. Всё это прекрасно работает именно потому, что существует внутри особой логики древнего эпоса. Когда режиссёр начинает вынимать из этой конструкции отдельные элементы и заменять их собственными, возникает закономерный вопрос: что именно он хочет рассказать вместо Гомера?
По имеющейся информации, Нолан действительно довольно сильно меняет исходный материал. Фильм сокращает или переосмысливает некоторые знаменитые эпизоды, меняет роль сверхъестественного, иначе трактует отношения Одиссея и Пенелопы и предлагает другой взгляд на финал. Боги при этом не будут присутствовать в истории в том виде, в каком они существуют у Гомера: режиссёр предпочитает более физическое и реалистичное изображение происходящего. (theguardian.com)
И вот здесь начинается самое интересное. Нолан, похоже, хочет сделать из мифа психологическую драму о последствиях войны.
У Гомера Одиссей тоже далеко не безупречный герой. Он хитёр, жесток, тщеславен и способен принимать решения, которые потом оборачиваются для него катастрофой. Но главный смысл его путешествия всё-таки заключается не в том, чтобы разобраться в собственной психике. Он хочет домой. Это очень простая и одновременно фундаментальная идея: человек после долгой войны пытается вернуться к своей семье, своему имени, своему царству и своей прежней жизни.
Причём возвращение оказывается почти невозможным. Одиссей физически движется к Итаке, но одновременно всё дальше отдаляется от той жизни, которую оставил. Он теряет людей, сталкивается с богами, чудовищами и собственными ошибками. Поэтому «Одиссея» — это не просто приключенческий роман о путешествиях. Это история о том, что происходит с человеком, когда война закончилась, а его путь домой всё никак не заканчивается.
И здесь Нолан находит тему, которая ему невероятно близка.
В его фильмах прошлое почти никогда не остаётся прошлым. Оно преследует персонажей, разрушает их настоящее, заставляет их принимать решения и постоянно возвращается в повествование. «Мементо» строится на невозможности нормально вспомнить прошлое, «Начало» — на невозможности отпустить его, «Интерстеллар» превращает время и память в основу человеческой трагедии, «Оппенгеймер» делает историческое событие психологической драмой одного человека.
Поэтому неудивительно, что Нолан увидел в Одиссее прежде всего не сказание о богах и чудовищах, а историю человека, которого прошлое не отпускает.
Но здесь возникает первая проблема.
Гомер не писал реалистическую психологическую драму.
Для древнего грека Посейдон был не метафорой травмы Одиссея. Он был Посейдоном. Афина не являлась просто голосом внутренней интуиции героя. Она была богиней, которая действительно вмешивалась в судьбу людей. Циклоп был не символом страха перед неизвестным. Он был циклопом.
Современному зрителю такая логика может показаться наивной, но именно на ней и построен миф. Древний мир «Одиссеи» не разделяет реальность на нашу современную категорию «настоящее» и категорию «сверхъестественное». Бог может вмешаться в человеческую жизнь так же естественно, как может начаться буря.
И когда режиссёр убирает значительную часть этой логики, он меняет не отдельные детали, а саму природу истории.
Представьте «Гамлета», в котором призрак отца оказывается галлюцинацией. Сюжет ещё можно рассказать. Некоторые сцены даже будут работать. Но это уже совершенно другой «Гамлет», потому что неопределённость между миром живых и мёртвых была частью оригинального произведения.
С «Одиссеей» происходит нечто похожее. Если боги становятся менее реальными, чудеса получают рациональное объяснение, а мифологическая судьба превращается в психологическую травму, перед нами оказывается уже не столько древний эпос, сколько современная интерпретация древнего эпоса.
И в этом нет ничего плохого само по себе.
Проблема начинается тогда, когда возникает ощущение, что режиссёр слишком сильно хочет сделать Гомера похожим на себя.
Это вообще характерная особенность больших авторских экранизаций. Режиссёр редко способен полностью исчезнуть за произведением. Он выбирает то, что его волнует, выкидывает то, что ему кажется лишним, меняет акценты и постепенно начинает разговаривать с первоисточником на собственном языке.
Нолан делает именно это.
Его интересует время. Его интересует память. Его интересует вина. Его интересует человек, который пытается исправить последствия собственного прошлого. Его интересует столкновение личности с огромными историческими силами. И неудивительно, что именно эти темы начинают становиться особенно заметными в его «Одиссее».
Получается любопытная ситуация: Нолан не столько экранизирует Гомера, сколько спорит с ним.
Гомер говорит: человек должен вернуться домой.
Нолан спрашивает: а может ли человек после войны вообще вернуться прежним?
Гомер показывает богов, которые вмешиваются в судьбу людей.
Нолан спрашивает: что, если за этими богами мы увидим человеческие страхи, желания и последствия собственных решений?
Гомер рассказывает миф.
Нолан пытается найти в мифе психологическую реальность.
И именно поэтому некоторые изменения могут оказаться оправданными. Кино не обязано быть иллюстрацией к школьному учебнику. Если бы Нолан просто снял буквально все приключения Одиссея, перенёс их на экран и сделал максимально красивыми, мы получили бы огромный дорогой фильм, но не обязательно произведение самого Нолана.
Вопрос в другом: сколько можно изменить, прежде чем адаптация перестаёт быть разговором с оригиналом и превращается в самостоятельное произведение по его мотивам?
Это особенно важно потому, что «Одиссея» уже не нуждается в том, чтобы её спасали. Она пережила тысячелетия именно потому, что её структура невероятно прочна. В отличие от многих современных франшиз, которым приходится постоянно придумывать новые ставки, у Гомера всё предельно понятно: герой хочет домой, дома его ждёт жена, его сын пытается сохранить царство, а множество препятствий не дают ему вернуться.
В этом есть удивительная простота.
И возможно, именно эту простоту Нолан и считает недостаточной для современного блокбастера.
Потому что современный зритель привык к сложным сюжетам, нелинейному повествованию, неожиданным поворотам и психологической мотивации. Нолан особенно хорошо умеет работать именно с этим. Поэтому вполне логично, что он захотел превратить древний эпос в масштабный кинематографический триллер.
Но есть риск.
Можно настолько усложнить миф, что потеряешь его магию.
«Одиссея» прекрасна не потому, что у неё сложная интрига. Она прекрасна потому, что в ней есть ощущение невероятно большого мира, где человек может встретить богов, чудовищ, мёртвых и колдунью, а после всего этого всё равно продолжить идти домой.
Возможно, Нолану стоило не объяснять этот мир, а просто позволить ему существовать.
В этом смысле его решение отказаться от буквального изображения многих богов особенно показательно. Режиссёр хочет сделать Средиземноморье физическим, осязаемым, историческим, почти документальным. Но чем реалистичнее становится мир, тем труднее сохранить ощущение мифа.
И это главный парадокс будущей «Одиссеи».
Чем сильнее Нолан пытается сделать Гомера современным, тем больше он рискует потерять то, что делает Гомера Гомером.
При этом было бы несправедливо обвинять его в самом факте изменений. «Одиссея» никогда не существовала в единственной окончательной форме. Античные мифы пересказывались столетиями, менялись, дополнялись и переосмысливались. Вергилий, Данте, Джойс и множество других авторов использовали гомеровские мотивы совершенно по-разному. Даже современная идея того, каким должен быть «канонический» Одиссей, во многом является результатом позднейшей культурной традиции. (ft.com)
Поэтому Нолан имеет полное право снять свою «Одиссею».
Просто тогда нужно честно понимать, что это будет не экранизация Гомера в привычном смысле. Это будет Нолан, который разговаривает с Гомером через две с половиной тысячи лет.
И, возможно, именно поэтому фильм окажется интереснее точной экранизации. Если Нолан действительно сможет соединить собственную тему — память, вину, войну и возвращение — с гомеровской мифологией, получится не пересказ, а новое произведение, которое позволит взглянуть на старую историю иначе.
Но если психологическая драма окончательно вытеснит миф, а реализм — чудо, возникнет странная ситуация: мы получим великолепно снятый фильм о человеке, который путешествует по Древней Греции и пытается вернуться домой.
И тогда останется только один вопрос.
Зачем для этого был нужен Гомер?
Потому что настоящая сила «Одиссеи» как раз в том, что она не пытается быть современной. Она настолько древняя, что говорит с человеком напрямую, минуя почти три тысячи лет культурных изменений. И, возможно, лучший способ снять «Одиссею» сегодня — не заставлять Гомера говорить языком XXI века, а дать современному зрителю хотя бы на несколько часов поверить в мир, где Посейдон действительно может увидеть твой корабль.
Вот тогда это будет не просто фильм Кристофера Нолана.
Это будет путешествие Одиссея.